Фортепианная музыка моего отца отличается огромным разнообразием характера, и значительная её часть предъявляет к исполнителю весьма высокие требования — требования не только к скорости и технической точности, но и к глубине музыкального осмысления, необходимой для того, чтобы должным образом раскрыть зачастую сложную структуру этих произведений. Два недавних компакт-диска с фортепианной музыкой моего отца, выпущенных лейблом Toccata в исполнении Арсентия Харитонова, демонстрируют не только безупречное техническое владение материалом, но и его глубокое понимание со стороны исполнителя.

Ряд ранних сочинений моего отца, созданных в 1910–1920-х годах, принято считать радикальными и в высшей степени новаторскими; в то же время бóльшая часть его остального музыкального наследия зачастую воспринимается как менее интересная и по своей сути преимущественно неоромантическая. Однако подобное суждение проистекает из недостаточного знакомства с полным спектром его поздних сочинений, в которых новаторство проявляется гораздо более тонко, нежели в зачастую нарочитом диссонансе ранних произведений.

Первый диск Харитонова с музыкой моего отца включал в себя лирические сочинения, которые по большей части вполне укладывались в рамки вышеописанного стереотипа. Четвертая фортепианная соната — уже имевшая к тому времени записи других исполнителей — позволила Харитонову продемонстрировать свои феноменальные художественные и технические возможности; однако ничто на этом диске не вступало в противоречие с «неоромантическим мифом». Напротив, новейший диск Харитонова представляет цикл из семнадцати вальсов, создававшихся на протяжении нескольких десятилетий, большинство из которых никогда ранее не звучало публично. В них находит отражение весь диапазон стилистических поисков композитора в поздний период творчества: если некоторые из этих вальсов действительно прочно укоренены в лирической традиции конца XIX — начала XX века, то другие выходят далеко за эти рамки, углубляясь в сферу сложнейших, изощренных ритмических и гармонических структур. Именно эти поразительные контрасты придают записям Харитонова столь мощную выразительную силу, поскольку он наделяет каждое произведение собственным, неповторимым характером — задача отнюдь не из легких, учитывая колоссальное разнообразие и техническую сложность этих сочинений.

Мне редко доводится слышать исполнение — особенно музыки моего отца, — которое звучало бы для меня по-настоящему «правильно»: именно так, как, по моему убеждению, сыграл бы её он сам. Именно такие ощущения я испытал, слушая запись Восьмой фортепианной сонаты моего отца в исполнении Марк-Андре Амлена. Записи Харитонова производят впечатление безупречных от начала и до конца; я обнаружил, что просто не могу оторваться от прослушивания этих вальсов — снова и снова. Несомненно, отчасти это объясняется тем, насколько захватывающим является сам музыкальный материал, но дело также и в том, что выбранные Харитоновым темпы и фразировка настолько идеально соответствуют музыке, что между слушателем и самой музыкой не остается никаких преград. 



Северо Орнштейн, 17 мая 2013 г.